В белой домашней куртке Сталин обминает ногой землю вокруг только что посаженного им деревца.
Подходит дежурный, говорит:
— Товарищ Сталин, прибыл по вашему вызову сталевар Иванов.
— Просите Иванова сюда.
Алексей идет по дорожке сада. Он очень взволнован.
— Ей-богу, я не могу, — говорит Алексей дежурному, — отпустите меня, ради бога… что я… рапортовать надо или как?.. Лучше Хмельницкого вызовите, а?
Дежурный не успевает ответить — Сталин сам идет навстречу гостю.
Иванов, глубоко вздохнув, останавливается. Губы его дрогнули.
— Здравствуйте, Виссарион Иванович, — вымолвил он через силу, — то есть… простите ради бога…
Сталин смеется.
— Это моего отца звали Виссарионом Ивановичем, а я — Иосиф Виссарионович… Ничего, ничего… — смеясь и повторял «Виссарион Иванович», он, обняв Иванова, ведет его в дом, где уже накрыт стол.
За столом товарищи Сталин, Молотов, Калинин, Маленков. Берия, Ворошилов и Иванов. Все блюда стоят на столе. Подающих никого нет. Каждый берет сам, что ему надо.
Иванов, чтобы не сделать какой-нибудь оплошности, ест один хлеб.
Сталин говорит ему:
— Когда гость не ест, хозяину обидно. Попробуйте вот это, — и кладет на тарелку Алексея рыбу, наливает вина в бокал.
— Спасибо. За ваше здоровье, товарищ Сталин, — говорит Алексей.
— За мое здоровье часто пьют, — отвечает Сталин. — Давайте за вас выпьем, за ваши новые успехи.
Все пьют. Берия снова наполняет бокалы и как бы вскользь замечает:
— Их завод только Ивановым и держится, а вообще неважно работает…
— Наш завод? — Иванов не заметил шутки. Он взволнован и отвечает с достоинством: — Наш завод сильный, народ у нас смелый, дерзкий, далеко вперед видит… Нет, не зря нас орденом наградили, товарищ Берия.
— Завод у них ничего, — говорит Сталин, — руководство только немного отстает… Верно?
Иванов отрицательно мотнул головой.
— Нет! Таких директоров, как наш Хмельницкий, по всему Союзу поискать, — произносит он уверенно, — сталь мы даем хорошую, такую никто не дает. Так и называется у нас — хмельницкая сталь.
— Сталь многие дают, но не все отдают себе отчет, для чего она и сколько ее нужно нам… У вас о войне народ что думает? — спрашивает Молотов.
— Думают, что подходит она, подкатывается… — отвечает Иванов.
— В будущей войне сталь будет решать все, — говорит Сталин, — ибо чем богаче оснащен воин, чем сильнее его техника, тем ему легче победить.
— Сталь-то у нас, товарищ Сталин, хорошая, а будет еще лучше, — говорит Иванов. — Я вот выдал первую плавку новой марки, а наш старик-сталевар Ермилов, гляди, меня через месяц-другой и перекроет. Получше плавку выдаст. А там еще кто откроется…
— А вы и сдадитесь? — спрашивает Ворошилов.
Сталин усмехается:
— Конечно, сдастся. Успокоится на достигнутом — и все.
— Я — на достигнутом?! — восклицает Иванов. — Я никогда не успокаивался на достигнутом. Да и никто из нашей молодежи не представляет себе, ну как это, например, можно без соревнования. Сталь варить — это надо головой работать, — заволновался он вдруг. — Может, вам так сообщают, что, дескать, состав есть, технологический процесс указан — точка, делай?
— А разве не так? — улыбаясь, спрашивает Сталин.
— Не совсем так, — отвечает Иванов, отодвигая от себя тарелки, нож, вилку, чтобы было свободнее рукам. — Сталь — она как живая, товарищ Сталин. Все обеспечено как будто и делаешь все по технологической инструкции, а глядишь — брак. В чем дело?.. В том дело, я вам так скажу, чтобы сталь правильно, хорошо прокипела. Может, матери так детей не рожают, как я эту сталь. Вот как оно!.. Ходишь возле мартена, душа дрожит, все думки там, в печи, будто я сам в огне варюсь.
Иванов останавливается.
— Рассказывайте, рассказывайте, — говорит Сталин, придвигая к Иванову его тарелку, но тот, не замечая, отодвигает ее в порыве нахлынувшего красноречия.
— А когда плавка готова, гляну на металл и сразу вижу, удалась или нет. Тут отца-мать забудешь. А как пошла… такая радость берет, тогда все нипочем, петь тогда охота… Тут шум, грохот, а ты поешь себе, как соловей.
Все выходят из-за стола. Подходят к Сталину и Иванову.
— Вы женаты, товарищ Иванов? — спрашивает Молотов.
— Приближаюсь, — туманно отвечает Алексей.
— К чему это вы приближаетесь? — спрашивает Сталин.
— К тому… к женитьбе приближаюсь, а не выходит. Не моей, видать, марки сталь. Если можете, помогите, товарищ Сталин, — вздохнув и смутившись, отвечает Алексей.
Все смеются. Сталин разводит руками:
— Тяжелый случай! Но если что от меня зависит, конечно, помогу. А в чем дело, по существу?
— Красавица! — говорит Алексей. — И душа чистая! И умница! А вот стихами меня замучила… Вдруг, скажем, звонит по телефону: «Алло! Алексей, Алеша! «Кавказ подо мною, один в вышине…», продолжай!» Вы понимаете?
Сталин, смеясь, останавливает его:
— Что же вы?
— Я, конечно, не поддаюсь, насколько могу, но кто же столько стихов помнить может?
— А стихи между тем хорошие, — задумчиво произносит Сталин и, прищурив глаза, негромко читает наизусть:
Стою над снегами у края стремнины:Орел, с отдаленной поднявшись вершины,Парит неподвижно со мной наравне.Отселе я вижу потоков рожденье,И первое грозных обвалов движенье…
Иванов замирает.
— Значит, тоже этим занимаетесь? — удивляется он, и лицо его становится несчастным.
— Ничего, не пугайтесь стихов, — смеясь, говорит Сталин, — постарайтесь оказаться сильнее ее в деле. Остальное все придет.
— Да это я сколько угодно… — робко улыбается Иванов, — а только не светит мое дело. Вы уж извините меня, товарищ Сталин! Может, я чего не так сказал.
Сталин кладет руку на плечо Иванова.
— Мы свои люди, мы все друг другу можем сказать… Передайте привет сталеварам. Наша просьба — не успокаиваться, не почивать на лаврах, добиваться новых успехов… Это важно и в личной жизни.
Иванов прощается.
— Нам, сталеварам, верьте, — говорит он Сталину, — не подведем, на сто очков всех этих заграничных обставим. Точно вам говорю. — Он идет, но тотчас возвращается. — Спасибо за все, товарищ Сталин. — Пожимает руку. — Спасибо! — и быстро уходит из столовой.
Рассвет. Степь, золотистая от созревших хлебов. Пшеница в рост человека, поблескивая росинками, невнятно шелестит на ветру.
Жаворонки взвиваются к небу и исчезают в нем с песнями. Кажется, поет воздух.
Алексей и Наташа, прижавшись друг к другу, молча идут по узкой тропинке между стенами хлеба. Вдали видны комбайны.
— Я так люблю тебя, Алеша… Алексей, что мне кажется… вся жизнь моя и всех людей стала втрое лучше и интересней с тех пор, как я полюбила тебя…
— А ты знаешь, я Сталину рассказал о том, как люблю тебя…
— Ты с ума сошел!.. А он что?
— Не бойтесь, говорит, стихов, любите ее, и она вас будет любить…
— Выдумываешь ты все… никогда не поверю.
— Ей-богу, если, говорит, она вас любить не будет, мне напишите…
Обняв Алексея, Наташа спрашивает:
— Ну и что же, будешь писать?..
Ничего не ответив, Алеша молча берет ее голову в руки и целует ее глаза, лицо.
Она жмурится, как от яркого света, а потом крепко закрывает глаза.
Алеша отходит в сторону, скрывается в густых хлебах и поет:
Эх ты, Ваня…
Наташа сначала даже растерялась. Она не сразу понимает, что происходит с Алексеем, а Алексей не может поверить в свое счастье.
Он идет и поет, и в песне его такая сила, такой простор, который приходит раз в жизни, в час торжества души.
Наташа следует за Алексеем, не нагоняя его, потом притаилась среди колосьев — пусть-ка теперь поищет ее!..
На горизонте заурчало что-то громоподобное. Глухие взрывы невидимой грозы потрясли землю, хотя небо безоблачно. Где-то высоко-высоко прошли самолеты.
Наташа, закинув голову, оглядывает небо. От самолетов оторвались блестящие капельки… и понеслись вниз. Ей очень интересно и совсем не страшно. Вдруг подпрыгнула земля в ужасном грохоте, и жаркая волна ударила в хлеб и повалила его. Взметнулось пламя. Сухая пшеница затрещала тут и там. Низкий черный дым заволок поле.
Вдруг еще удар, и еще.
Загорелось во многих местах.
Наташа бежит, ничего не понимая. Платье ее черно и в клочьях, волосы разметались. Она кричит:
— Алеша, милый, что это?..
Но огонь с громким треском пожирает хлеб, и ее голоса не слышно.
Алексей уже мчится к ней сквозь горящую стену хлеба.
Он подхватывает ее на руки и несет…
Над поселком и заводом стоит черная туча.
Алексей несет Наташу по горящим улицам поселка. Повсюду раненые. Мечется, мыча, перепуганный скот. Деревья лежат поперек улиц. Дым и пламя вырываются из заводских корпусов.
